Ровно пять лет назад, 28 января 2021 года, прошла инаугурация нового главы государства. Садыр Нургожоевич Жапаров вступил в должность президента в момент глубочайшего политического и институционального кризиса. Страна выходила из очередного цикла уличной смены власти, доверие к государству было подорвано, экономика — ослаблена, а сама модель управления показала свою неспособность обеспечивать устойчивость. Пять лет спустя можно говорить о завершении целой политической эпохи — эпохи хронической турбулентности.
Первым и, пожалуй, ключевым результатом пятилетки стала трансформация системы власти. Кыргызстан отказался от парламентско-президентской модели, которая на практике обернулась постоянным конфликтом элит, слабостью исполнительной власти и регулярными политическими кризисами. Президентская форма правления стала ответом на общественный запрос на порядок и управляемость.
Централизация власти кардинально изменила технологию принятия и исполнения решений. Появилась динамика, возросла скорость, ответственность стала выраженно персонализированной. Проявились, понятно, и издержки перемен, которые заметны в сужении политического поля, снижении роли парламента и ослаблении механизмов сдержек и противовесов.
Стабильность как фактор развития
В прошедшие пять лет политическая жизнь ушла с улиц и площадей. Для страны, десятилетиями жившей в режиме постоянного «перезапуска власти», стабильность, обеспеченная президентской вертикалью, превратилась в самостоятельный политический ресурс.
Экономическая политика пятилетки характеризуется заметным усилением роли государства. Власть сделала ставку на фискальную мобилизацию, контроль за доходами и активное участие государства в ключевых секторах экономики. Резко выросли объёмы бюджета, усилилось налоговое администрирование, расширилась инфраструктурная повестка. Экономический рост стал во многом следствием административной концентрации ресурсов. Государство выступило главным инвестором, заказчиком и регулятором, что дало быстрый и ощутимый эффект.
Политический стиль Садыра Жапарова строился на прямом обращении к обществу, апеллировании к справедливости и напоминаниях о необходимости жёсткого порядка. Власть позиционировала себя как арбитра, способного «навести порядок» там, где ранее доминировали коррупция и хаос. Такой социальный контракт оказался востребованным, особенно в регионах и среди социально уязвимых групп. Президент стал не столько институтом, сколько фигурой, с которой ассоциируется государство как таковое.
На международной арене Кыргызстан в период пятилетки избрал курс осторожного прагматизма. Страна избегала резких геополитических заявлений, концентрируясь на отношениях с соседями, региональной стабильности и экономическом сотрудничестве. Историческим событием стало решение вопросов госграницы с соседними странами. Внешняя политика перестала быть ареной идеологических жестов и стала инструментом прикладных интересов.
В этом году, как известно, стартует очередной электоральный цикл – стране предстоит пройти президентские выборы. И в этой связи в повестке дня главным становится вопрос: сможет ли созданная система пережить персональный фактор и превратиться в устойчивую модель развития? Пока же аналитики единодушны в одном: пятилетка Жапарова войдёт в историю как период, когда страна сделала ставку на силу власти ради стабильности — и выиграла время, время для поиска ответов на ключевые вопросы дальнейшей стратегии -куда идем и как придем?
Конец государства – наблюдателя
Одной из ключевых характеристик пятилетки Садыра Жапарова стало последовательное и системное усиление роли государства в экономике. В отличие от предыдущих периодов, когда власть декларировала рыночные принципы, но фактически теряла контроль над значительной частью экономических процессов, новая модель сделала государство главным актором — регулятором, инвестором и исполнителем одновременно. Экономическая политика последних лет демонстрирует отход от прежней, во многом декларативной либеральной риторики. В приоритете оказались не столько условия для саморегуляции рынка, сколько прямое администрирование ключевых потоков — финансовых, ресурсных и инвестиционных.
Государство взяло курс на жёсткий контроль за сбором и распределением доходов. Это выразилось в пересмотре правил игры для крупного бизнеса, усилении фискального давления и возврате государства в те сферы, где ранее доминировали частные интересы и неформальные договорённости. Усиление налогового администрирования, расширение базы налогообложения, борьба с теневым оборотом и жёсткая фискальная дисциплина позволили аккумулировать значительные ресурсы в руках государства. Бюджет перестал быть лишь отражением экономических процессов, он превратился в механизм их формирования. Через государственные расходы власть направляла развитие инфраструктуры, строительства, энергетики и социальной сферы, фактически замещая частные инвестиции там, где они были слабы или не готовы к долгосрочным рискам.
В условиях ограниченного внутреннего капитала государство взяло на себя роль основного инвестора. Масштабные инфраструктурные проекты, активизация жилищного строительства, поддержка стратегических отраслей — всё это стало возможным благодаря концентрации ресурсов в бюджете и квазигосударственных структурах.
Нет больше «неприкасаемых» инвесторов
Отдельным элементом новой экономической модели стал пересмотр статуса крупных активов и отношений с иностранными инвесторами. Государство демонстрировало готовность к жёстким переговорам, включая перераспределение долей, ревизию соглашений и возвращение контроля над стратегическими предприятиями. В этом плане самой показательной стала история Кумтора: для Кыргызстана это был не просто экономический спор, а вопрос суверенитета над стратегическим ресурсом.
Решение о переходе Кумтора под управление государства стало резким, конфликтным и во многом беспрецедентным шагом для постсоветского пространства. Оно сопровождалось международными судебными разбирательствами, жёсткой риторикой и серьёзными рисками — от репутационных до финансовых. Однако именно в этом проявился характер новой власти: государство впервые за долгое время показывало решимость идти до конца в восстановлении справедливости, даже ценой ухудшения отношений с крупным иностранным инвестором и их покровителями.
Возвращение Кумтора в государственную орбиту изменило саму философию взаимодействия с недропользователями. Если раньше модель строилась на уступках, компромиссах и асимметричных соглашениях, то теперь был зафиксирован иной принцип: стратегические месторождения — это не просто объект инвестиций, а элемент национальной безопасности и экономического суверенитета. Государство перестало выступать младшим партнёром и перешло в позицию собственника и оператора.
При этом кейс Кумтора стал сигналом не только для иностранных компаний, но и для внутренней элиты. Он показал, что эпоха «неприкасаемых» активов завершилась, а пересмотр условий возможен, если государство считает их несправедливыми или не отвечающими долгосрочным интересам страны. В этом смысле Кумтор начал восприниматься не столько исключением, сколько прецедентом, обозначившим границы допустимого и новую конфигурацию отношений между властью и капиталом.
Рост не по инерции
Экономический рост во многом обеспечивался за счёт административной мобилизации. Власть активно использовала вертикаль управления для быстрого запуска проектов, перераспределения ресурсов и достижения краткосрочных результатов. Эта модель оказалась эффективной в условиях кризиса и ограниченного времени, но она же усилила зависимость экономики от политической воли. Частная инициатива в такой системе играет вторичную роль, а предпринимательская активность всё чаще адаптируется к государственным приоритетам, а не формирует их.
В отличие от предыдущих этапов развития Кыргызстана, когда государство либо декларировало невмешательство в экономику, либо действовало фрагментарно, пятилетка Садыра Жапарова ознаменовалась переходом к системной модели государственного присутствия в ключевых секторах. Впервые за долгий период власть не ограничилась регулированием, а взяла на себя функцию активного организатора экономического роста.
Строительный сектор стал наиболее наглядным примером новой экономической политики. Если в 2010–2020 годах рост строительства носил преимущественно частный и стихийный характер, часто опережая градостроительное и инфраструктурное планирование, то в последние годы государство превратилось в ключевого заказчика и координатора отрасли. Через бюджетные программы, государственные ипотечные механизмы и инфраструктурные проекты власть сформировала устойчивый спрос на строительные работы, что позволило увеличить занятость, расширить налоговую базу, ускорить оборот капитала внутри страны. По данным Национального статистического комитета КР, объём валовой продукции строительства за январь–сентябрь 2025 года, например, достиг 222,9 млрд сомов, увеличившись на 29,6% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, а его вклад в ВВП составил почти 8% — значительный показатель для экономики с доминирующей сферой услуг. Поддержка реализуется через государственные программы, такие, как жилищная инициатива «Менин үйүм», инфраструктурные проекты в Бишкеке и Оше, модернизация объектов образования, спортивных сооружений и туристической инфраструктуры, что отличает последние годы от периода до 2021 года, когда строительный сектор развивался преимущественно частными силами без чётко выраженного государственного заказа. Если в предыдущие десятилетия строительный бум характеризовался слабым контролем и имел высокую долю теневых операций, то новая модель сделала сектор частью фискальной стратегии государства.
Энергетика традиционно являлась уязвимым местом кыргызской экономики. В предыдущие годы отрасль страдала от хронического недофинансирования, управленческой фрагментации и политических споров вокруг тарифов и собственности. В период президентства Жапарова государство чётко обозначило энергетику как стратегическую сферу, не подлежащую рыночной саморегуляции. Усилился контроль над управлением энергокомпаниями, активизировались проекты по модернизации и строительству новых мощностей, была предпринята попытка выстроить более жёсткую дисциплину потребления и учёта. По сравнению с предыдущими администрациями, которые откладывали системные решения из-за социальной чувствительности темы, нынешняя власть сделала ставку на управляемость отрасли, даже ценой непопулярных шагов.
Энергетический сектор стал одной из ключевых точек концентрации государственных инвестиций. ГЭС «Камбар-Ата-1» — один из крупнейших гидроэнергетических проектов в Центральной Азии с установленной мощностью 1 860 МВт и ожидаемым годовым производством электричества 5,6 млрд кВт•ч реализуется при участии Кыргызстана, Казахстана, Узбекистана и при поддержке международных финансовых институтов, включая Всемирный банк. Токтогульская ГЭС увеличила установленную мощность с 1 200 МВт до 1 440 МВт за счёт модернизации генераторов, что усилило энергетическую устойчивость страны. В дополнение к крупным проектам, государство стимулировало запуск ряда мини-ГЭС в регионах (например, 25 МВт мини-ГЭС «Bala-Saruu» в Таласской области), что улучшило локальную энергетическую доступность.
Политика в сфере недропользования стала одним из наиболее символичных элементов усиления роли государства. В прошлые годы отношения с крупными ресурсными проектами строились на компромиссах, часто непрозрачных и сопровождавшихся общественными конфликтами. Новая модель предполагает усиление участия государства в доходах и жёсткий контроль над экологическими и фискальными аспектами. Государство перестало играть роль пассивного наблюдателя или слабого партнёра, оно стало жестким переговорщиком, отстаивая приоритет национальных интересов в отношениях с инвесторами.
Транспортная инфраструктура долгие годы развивалась по остаточному принципу, в полной зависимости от внешних заимствований и донорских программ. В период пятилетки акцент сместился на проектное управление: дороги, логистика, связность регионов стали частью государственной экономической стратегии. Государство взяло на себя функции не только заказчика, но и координатора крупных инфраструктурных проектов, что отличает этот период от предыдущих, когда транспортная политика была разрозненной и реактивной.
Преодоление 30-летнего тупика
Старт строительства железной дороги Китай — Кыргызстан — Узбекистан стал событием, значение которого выходит далеко за рамки инфраструктурного проекта. О ней говорили почти тридцать лет, подписывали протоколы о намерениях, менялись правительства и геополитические конфигурации, но реального начала работ так и не происходило. Проект оставался символом упущенных возможностей и хронической неспособности перевести стратегические планы в практическую плоскость.
То, что строительство наконец перешло из стадии переговоров в стадию реализации, стало показателем изменения управленческой логики. Речь идёт не просто о прокладке железнодорожного полотна, а о разрыве с инерцией прошлого, когда крупные инфраструктурные проекты десятилетиями застревали между ведомствами, инвесторами и политическими циклами. Впервые за долгое время государство выступило не как наблюдатель или посредник, а как активный инициатор и координатор сложного международного проекта.
Для Кыргызстана эта железная дорога имеет стратегическое значение. Она превращает страну из транзитного «узкого места» в полноценный логистический узел между Китаем, Центральной Азией и далее — рынками Ближнего Востока и Европы. Фактически речь идёт о встраивании страны в новые евразийские транспортные коридоры, где скорость, надёжность и контроль над маршрутами становятся ключевыми факторами экономической конкурентоспособности.
Не менее важно и внутреннее измерение проекта. Строительство железной дороги означает масштабные инвестиции в инфраструктуру, рабочие места, развитие сопутствующих отраслей и регионов, через которые пройдёт маршрут. Это тот редкий случай, когда инфраструктура перестаёт быть «расходной статьёй» и становится инструментом долгосрочного экономического роста и территориальной связности страны.
Государство – драйвер развития
Системная роль государства в экономике отражает качественный сдвиг не только в Кыргызстане. То, что государство стало драйвером развития ключевых отраслей, обеспечивает, помимо прочих факторов, и внутреннюю экономическую активность, дает синергический эффект во всех других секторах народного хозяйства. Об этом, к слову сказать, свидетельствует опыт и многих успешных стран.
В США период президентства Дональда Трампа — один из наиболее показательных примеров того, как даже развитая рыночная экономика может резко усилить роль государства, не отказываясь при этом от принципов свободного предпринимательства. Ключевым идеологическим сдвигом действующей администрации Трампа стала ставка на экономический национализм. Впервые за десятилетия США открыто поставили под сомнение выгоды глобализации для собственной промышленности и среднего класса. Государство взяло на себя функцию защиты национального производителя — не через прямую национализацию, а через торговую, тарифную и фискальную политику. Государство напрямую вмешивается в ценообразование, цепочки поставок и инвестиционные решения корпораций, буквально заставляя, принуждая бизнес подчиняться национальным приоритетам. Государство активно взялось поддерживать энергетическую отрасль, авиационную и автомобильную промышленность госзаказами, санкционным давлением на конкурентов. Государство впервые за долгое время открыто дало сигнал: если рынок не справляется, государство не просто регулирует — оно заходит внутрь системы, включая финансовые активы частных компаний.
Уместны ли эти сопоставления, может спросить читатель. Конечно, сравнение США эпохи Дональда Трампа и Кыргызстана периода Садыра Жапарова на первый взгляд может показаться некорректным из-за несоизмеримости масштаба экономик. Однако именно в этих параллелях отчётливо проявляется универсальная закономерность: в условиях кризиса, внешнего давления и внутренней фрагментации государства — независимо от уровня развития — усиливают своё присутствие в экономике, опираясь на промышленную политику и протекционизм. Страны разные, а логика одна: рынок — вторичен, результат — первичен.
И Трамп, и Жапаров пришли к власти в момент кризиса доверия к прежним моделям. В США — это кризис глобализации и деиндустриализации, в Кыргызстане — кризис слабого государства и хронической нестабильности. Ответ в обоих случаях был схожим по логике: государство перестало быть «ночным сторожем», перестало быть равнодушным наблюдателем и вернулось к роли экономического архитектора. Другими словами, разница тут — в инструментах и масштабе, но не в принципе. Различие еще лишь в том, что США могут позволить себе управлять рынком через правила и давление, а Кыргызстан вынужден делать это через прямое участие. Бесспорно одно: эпоха слабых государств прошла. Мир больше не живёт в иллюзиях, что рынок способен сделать все сам – определять приоритеты, концентрировать на них и силы ресурсы, защищаться от внешних конкурентов.
Нельзя тут не отметить один интересный момент: американская модель всё больше сближается не с Европой, а с Китаем, где государственное участие в экономике давно является нормой. Китай не отрицает рынок — он подчиняет его стратегическим целям. Государственные и квазигосударственные фонды, участие государства в капитале корпораций, директивное финансирование приоритетных отраслей — всё это позволяет Пекину управлять развитием, а не наблюдать за ним.
Разница экономических процессов в КНР и США, на мой взгляд, лишь в форме. Америка эпохи Трампа всё меньше похожа на икону свободного рынка и всё больше — на прагматичную державу, которая защищает своё производство, субсидирует стратегические отрасли и допускает государство внутрь корпоративного капитала. Формы и риторика остаются либеральными, но логика становится иной: национальный интерес выше рыночной нейтральности. В этом смысле США делают шаг в сторону той модели, которую раньше критиковали.
Крайняя точка этой траектории — Китай. Именно там государство не просто регулирует бизнес, а ведёт его за руку: владеет ключевыми корпорациями, управляет финансированием, задаёт отраслевые приоритеты и превращает экономику в инструмент геополитики. Китайский бизнес выходит на мировые рынки не как сумма частных инициатив, а как часть единой государственной стратегии. И как бы ни спорили с этим на Западе, факт остаётся фактом: именно такая модель позволила Пекину за считанные десятилетия занять лидирующие позиции в промышленности, инфраструктуре, технологиях и мировой торговле.
Именно между этими полюсами — американским избирательным вмешательством и китайской тотальной вовлеченностью — сегодня, наверное, предстоит найти свое место Кыргызстану. Усиление роли государства здесь не является идеологическим выбором. Это ответ на ограниченность рынка, на дефицит капитала, на необходимость индустриализации и на задачу сохранения экономического суверенитета. Вопрос не в том, должно ли государство участвовать в экономике — этот вопрос уже снят самой историей. Вопрос в другом: будет ли это участие стратегическим и осмысленным — или останется хаотичным и ситуативным.
Итоги пятилетки: что действительно изменилось
Важно сейчас зафиксировать главное: страна вышла из режима перманентного политического кризиса и вошла в фазу управляемого развития. Это не означает автоматического решения всех накопленных проблем, но означает качественную смену состояния. Кыргызстан перестал жить в логике постоянного «завтра», когда любые долгосрочные решения откладываются из-за риска очередного политического обвала.
Главный результат пятилетки Садыра Жапарова — восстановление дееспособного государства, государства с активной позицией в решении накопившихся вопросов, государства, у которого есть чувство времени. Вертикаль власти, при всех её издержках, обеспечила то, чего хронически не хватало стране: предсказуемость, дисциплину и ответственность. Государственные институты вновь стали центрами принятия решений, а не площадками для бесконечных конфликтов интересов.
Экономически пятилетка стала периодом мобилизационного роста. Он был обеспечен не столько структурными реформами в классическом понимании, сколько концентрацией ресурсов, усилением фискального контроля и активной ролью государства как инвестора и заказчика. Это дало быстрый эффект — рост бюджета, расширение инфраструктурных проектов, оживление строительного и энергетического секторов. При этом модель осталась уязвимой к политическому фактору и требует дальнейшей институционализации, чтобы рост перестал зависеть исключительно от административной воли.
Социально и политически власть сделала ставку на стабильность как самостоятельную ценность. Для общества, уставшего от революций, смен элит и постоянной неопределённости, этот выбор оказался востребованным. Поддержка президентской модели во многом объясняется не идеологией, а ощущением порядка и «собранности» государства. Одновременно сузилось политическое пространство, снизилась роль публичной дискуссии и ослабли механизмы обратной связи — и это тот баланс, который в перспективе потребует переосмысления.
В историческом смысле пятилетка Садыра Жапарова стала переходным периодом — от эпохи слабого, фрагментированного государства к попытке построения сильной, централизованной модели управления. Это не финал пути, а его начало. Страна выиграла самое ценное — время: время для выработки долгосрочной стратегии, институционального укрепления экономики и поиска устойчивой формулы развития за пределами мобилизационного режима.
Именно поэтому пятилетка Жапарова, независимо от будущих оценок и политических циклов, войдёт в историю как период, когда Кыргызстан сделал осознанную ставку на силу государства ради стабилизации системы. Удалось ли превратить эту стабилизацию в устойчивое развитие — станет главным вопросом следующего этапа.
Курманбек МАМБЕТОВ.
