Раскол Европы, выпад Макрона, отплытие Гренландии
В эти дни в центре внимания мировых СМИ ожидаемо оказался Всемирный экономический форум. Встречи политиков, предпринимателей и общественных лидеров со всех уголков планеты проходят на фоне резкого обострения глобальных отношений, прежде всего между Соединенными Штатами и Европой.
Главная особенность нынешнего Давосского форума в том, что основные дискуссии разворачиваются совсем не вокруг экономической проблематики. В Давосе не до экономики. В ситуации, когда мир все ярче, все очевиднее разделен геополитически, когда решающим фактором становится не сила права, а право силы, все начинают заниматься более важными, более судьбоносными задачами. Все берутся в авральном порядке делать сугубо прикладные расчеты: у кого сколько имеется ресурсов и средств, достаточны ли они для защиты от силового внешнего давления, на кого из старых союзников рассчитывать не стоит, с кем из прежних недругов придется срочно подружиться, налаживать партнерство? Настают, тяжелые, сложные, запутанные времена, которые делают невозможным понять с первого взгляда: кто наши, а кто не наши.
Гренландия как яблоко раздора
Почему далекий, сплошь покрытый ледниками малолюдный остров вдруг стал таким желанным, таким вожделенным для Дональда Трампа? Ведь еще недавно Гренландия воспринималась как удалённая автономная территория Дании, интересная миру в основном как географическая экзотика и объект климатических исследований. Сегодня же она стремительно превращается в один из ключевых узлов глобальной политики — настоящее яблоко раздора между ведущими мировыми игроками.
Главная ценность Гренландии (территория – около 2,175 млн км²) — её уникальное стратегическое положение. Остров находится на пересечении трансатлантических и арктических маршрутов, контролируя подходы к Северной Америке и Северному Ледовитому океану. На фоне таяния арктических льдов значение Гренландии возрастает кратно: открываются новые морские пути, а Арктика из «периферии мира» превращается в арену экономической и военной конкуренции.
Вторая причина обострения интереса — природные ресурсы. Под ледяным щитом Гренландии скрываются крупные запасы редкоземельных металлов, урана, нефти и газа. В условиях глобального технологического перехода и борьбы за контроль над цепочками поставок редкоземов данный фактор приобретает особую ценность. Для США это шанс снизить зависимость от Китая, для Китая — потенциальная угроза утраты монополии, для Европы — возможность укрепить стратегическую автономию.
Формально, де-юре Гренландия остаётся автономной территорией в составе Королевства Дания, однако внутри острова усиливаются настроения в пользу полной независимости. Эти настроения подпитываются как экономическими ожиданиями, так и внешним вниманием со стороны крупных держав. Остров для Копенгагена — вопрос суверенитета, национального статуса, национальной, если хотите, чести, для Вашингтона — элемент национальной безопасности и экономического развития, для самих гренландцев — сложный выбор между экономическими перспективами, экологическими рисками и сохранением политической субъектности. Этот треугольник интересов делает ситуацию особенно хрупкой и взрывоопасной: любое резкое движение способно спровоцировать (если уже не спровоцировало) дипломатический кризис внутри западного альянса. Таким образом Гренландия превращается в символ глобального сдвига в мировой политике.
21 января в своем выступлении в Давосе Трамп заявил, что не рассматривает применение силы в отношении острова, подчеркнув, что интерес США связан не с природными ресурсами, а с вопросами стратегической безопасности, сообщив об отличной сделке по Гренландии (позднее издание The New York Times выяснило, что в сделку США по Гренландии войдут лишь небольшие участки острова, что Дания может передать США суверенитет над небольшой частью Гренландии). Объявил он и об отмене анонсированных ранее пошлин в 10% против восьми европейских стран, которые торпедируют переход Гренландии под контроль США. Можно ли считать эти слова оформившейся твердой позицией известного своими зигзагами хозяина Белого дома, как окончательный отказ от ультимативного требования «так или иначе мы остров заберем»?
Дальнейшее развитие ситуации между тем показало, что успокаиваться европейской публике еще рано. 21 января, в тот же вечер, глава МИД Дании Ларс Лекке Расмуссен отверг возможность переговоров о покупке Гренландии Вашингтоном: «моя страна никогда не согласится на подобный шаг. Мы не будем вступать ни в какие переговоры, отказываясь от основополагающих принципов». Трамп, пишет западная пресса, мгновенно отреагировал на это сообщение, потребовав от Дании уведомить его напрямую о ее отказе от переговоров о продаже Гренландии и при этом повторив свои слова о намерении купить Гренландию. В этой связи многие аналитики подчеркивают, что противоречивые заявления президента США окончательно запутали брюссельских чиновников, что не все поверили обещанию Трампа не захватывать Гренландию силой.
В любом случае, дело, похоже, идет к тому, что Дании придется — по хорошему или по плохому — уступить США в гренландском вопросе. Тем более подобные прецеденты, прецеденты продажи своей территории были в истории самого Датского королевства: в 1917 году король продал Штатам Виргинские острова. Ясно одно: спор в отношении острова вышел за рамки отношений Вашингтона и Копенгагена, теперь уже поздно говорить, что они сами между собой разберутся. Вопрос в данный момент находится в такой точке (Трамп: «мне нужно именно владение островом, а не аренда или прочие формы контроля»; глава датского МИД: моя страна никогда не согласится на продажу»), что компромисс совсем-совсем, даже отдаленно не просматривается.
«Отдаем предпочтение уважению, а не хамам»
Президент Франции, в адрес которого в последние дни Дональд Трамп сделал ряд уничижительных замечаний, в Давосе выступил с жесткой антиамериканской речью. Его слова дословно звучат так: Европа не поддастся запугиванию со стороны Соединенных Штатов. Париж и Европа не будут «пассивно принимать закон сильнейшего», поскольку иное поведение приведет к их «вассализации». Происходящее, по мнению Макрона, «это сдвиг в сторону мира без правил, где международное право попирается, где, кажется, имеет значение только закон сильнейшего, а имперские амбиции вновь выходят на первый план». «Мы отдаем предпочтение уважению, а не хамам. И мы отдаем предпочтение верховенству закона, а не насилию», добавил он.
Тут надо отметить, что отношения Макрона и Трампа остаются одним из наиболее показательных примеров трансформации трансатлантического партнерства. Формально Париж и Вашингтон по-прежнему связаны союзническими обязательствами, однако на практике их диалог все чаще носит конфликтный характер. Торговые споры, разногласия по климатической повестке, промышленным субсидиям и технологическому регулированию формируют устойчивый фон недоверия. Париж видит в политике Вашингтона элементы экономического протекционизма, тогда как администрация Трампа обвиняет ЕС в нечестной конкуренции и избыточном регулировании. Таким образом политические проекты двух лидеров идут в разных, прямо противоположных направлениях. Макрон стремится к усилению роли Европы как самостоятельного центра силы, Трамп — к возврату модели, где США диктуют условия союзникам. Отношения Франции и США сегодня — это еще не разрыв, но и уже не партнерство прежнего образца. Процесс охлаждения пока идет в управляемом режиме, сторонам удается сохранить сотрудничество по безопасности с жесткой конкуренцией за влияние, за рынки: эта двойственность и делает франко-американский диалог одним из ключевых индикаторов трансформации Запада.
Совет мира – новая линия разлома внутри Запада
Совет мира, полагают наблюдатели, задумывался как демонстрация, как триумф новой дипломатии Вашингтона — прямых договорённостей, минимизации многосторонних форматов и опоры на персональные соглашения между лидерами. Однако именно эта инициатива, считают аналитики, наглядно выявила, что Запад сегодня далёк от единства в понимании путей урегулирования глобальных конфликтов. Так, ряд западных лидеров отнёсся к предложению Трампа с заметной сдержанностью, а в отдельных случаях — с открытым скепсисом.
Основные опасения связаны с тем, что Совет мира может подменить собой существующие международные институты, ослабить роль ООН и ЕС, а также легитимизировать решения, принимаемые в узком политическом кругу без широкого консенсуса союзников. Для европейских столиц, прежде всего Парижа и Берлина, инициатива выглядит как попытка Вашингтона переформатировать архитектуру глобальной безопасности под собственные приоритеты, не учитывая долгосрочные интересы Европы. В этом контексте отказ или дистанцирование от предложения Трампа становится не столько жестом несогласия, сколько заявлением о стремлении сохранить институциональный баланс и коллективные механизмы принятия решений. Такой подход, однако, имеет свою цену. Различия в оценке инициативы «Совет мира» усиливают политическую напряжённость внутри трансатлантического сообщества. Вашингтон воспринимает сдержанность союзников как недостаток политической воли и неблагодарность за американские гарантии безопасности. Европейские лидеры, в свою очередь, всё чаще говорят о непредсказуемости США и необходимости стратегической автономии.
В результате Совет мира становится не столько инструментом примирения, сколько лакмусовой бумажкой кризиса доверия между западными партнёрами. Он показывает, что эпоха автоматического согласия по ключевым международным инициативам уходит в прошлое, а Запад вступает в фазу сложных переговоров не только с внешними оппонентами, но и внутри собственного лагеря.
«Похороны» в Давосе
Швейцарский город, долгое время считавшийся символом согласия и коллективного лидерства Запада, в этом году неожиданно приобрёл иное значение. Именно здесь стало окончательно ясно: миф о единстве Запада развеян. Если раньше разногласия сглаживались дипломатическим языком, общими декларациями, то теперь они проявляются открыто — в публичных перепалках, прямых оскорблениях, порой и в угрозах применения военной силы. Давос перестал быть местом, где Запад говорит «одним голосом».
Особенно показательно, что разлом проходит не между Западом и остальным миром, а внутри самого западного сообщества. США, Европа и их союзники всё чаще демонстрируют разные стратегические взгляды. В этом смысле Давос становится не местом консолидации, а местом «похорон» прежней модели Запада — той, где существовал безусловный центр, единая повестка и автоматическая солидарность. «Похороны» здесь — не событие, а процесс: уход эпохи, в которой западное единство воспринималось как данность.
Форум показал: Запад не исчезает, но перестаёт быть монолитом. Он входит в фазу внутренней конкуренции, пересмотра ролей и поиска новой идентичности. И именно это, а не официальные декларации, стало главным итогом нынешнего Давоса.
Курманбек МАМБЕТОВ.
