Откровенный разговор с Первым премьер-министром Первой Кыргызской Республики в канун его 120-летия
О событиях прошлого чаще всего судят по официальным документам, однако подлинное дыхание эпохи нередко сохраняется в личных дневниках — честных, резких и совсем не предназначенных для публикации. Именно такой летописью стали рукописи одного из основателей современной кыргызской государственности — Юсупа Абдрахманова. Листая его почти вековые записи, понимаешь: перед нами не только политический деятель эпохи революций и непростых решений, но и человек — сомневающийся, ищущий, порой одинокий. Возможно, именно эта искренность делает дневники Абдрахманова документом, который и сегодня звучит во весь голос — как разговор через время.
Личности, подобные Юсупу Абдрахманову, поражают умом и талантом, силой духа, волей и мощью страстей. «Людей этой энергии останавливать можно только гильотиной»,- писал А.И. Герцен о Джузеппе Гарибальди и Феличе Орсини. Мне посчастливилось прочесть сам «Дневник» в рукописи, в оригинале. Аккуратные записи красивым почерком в обычной тетради. Там, где заканчивались чернила, автор продолжал писать карандашом. Это не поздние трактовки и не последующие интерпретации — это мысли, чувства и впечатления, зафиксированные им в тот же день, без украшений и фальши. Честные, живые, волнующие строки.
Редакция общенациональной газеты «Кыргыз Туусу» начинает публиковать серию интервью известного журналиста Курманбека Мамбетова с выдающимися представителями кыргызского народа, давно ушедшими из жизни, но чьи деяния и мысли оказали и продолжают оказывать неоценимое влияние на судьбу народа, страны и всего региона, а также на ход истории.
Алмаз КУЛМАТОВ,
главный редактор
Мы попытались представить, каким мог бы быть разговор с выдающимся государственным деятелем, прожившим короткую, но насыщенную и трагическую жизнь. Вопросы заданы сегодня, а ответы взяты из его дневниковых записей конца 1920-х — начала 1930-х годов. Это разговор о власти и ответственности, о сомнениях и надеждах, о любви и одиночестве, о тяжелых решениях на крутых поворотах истории.
— Юсуп Абдрахманович, многие считают дневники уделом обычных людей. Почему Вы, руководитель государственного масштаба, решили вести записи о каждом дне?
— По воле судеб я оказался свидетелем событий величайшей исторической эпохи. Поэтому исторически небезынтересна фиксация того, что ты видел, пережил, перечувствовал за каждый день. Это можно сделать при помощи дневника.
— Иногда дневник — способ открыть душу. Вы ощущали потребность в исповеди?
— Я от тебя не буду скрывать ничего. Я расскажу тебе не только мысли и переживания политического деятеля, но и просто смертного человека.
— В ваших дневниках часто звучит тема одиночества.
— Мне суждено всегда быть одиноким и находить себе дорогу, как ни тяжело и трудно. Но с «этакой» судьбой приходится мириться.
Друзей много, но, по существу, каждый из нас в отдельности одинок. Но более одинокого, чем я, пожалуй, не найти.
— Неужели рядом не было человека, которому Вы могли бы доверить самое сокровенное, быть полностью откровенным?
— Мария Натансон — единственный человек в моей жизни, которого я крепко полюбил… У меня нет и не было тайн от нее. Все мои действия, мысли и намерения известны ей.
— В дневниках Вы описываете и личные драматические переживания. Что для Вас было особенно болезненно?
— Есть люди, которые утверждают, что они всецело преданы общему делу… А потому отказываются от личной жизни. Мне кажется, что эти люди просто врут… У меня нет точки опоры в личной жизни, я не сумел организовать ее так, чтобы она способствовала моему политическому росту. Трагедия заключается в том, что я ошибся в выборе друга жизни и все ищу выхода из создавшегося нелепого положения в личной жизни, мне нужна не только «жена», но и товарищ по работе в борьбе за дело. Я ее искал и нашел, но вышло «но». Это «но» и выбило меня на некоторый период времени из колеи нормальной жизни.
— И все же, если говорить о самой сильной боли для человека – что это?
— Самое худшее наказание для человека — это разлука с любимым и дорогим человеком.
— В Ваших записях немало и тяжелых политических размышлений.
— Весной 1932 года казахи массами прикочевали в Киргизию. Среди них началась смертность на почве голода. Это напугало многих руководителей, в том числе и меня.
По плану хлебозаготовок были разногласия в Средазбюро ЦК ВКП (б), так как мы считали, что нашу республику перегружают. В связи с казахскими откочевниками у нас – руководящих работников, появились сомнения насчет реальности плана. Это демобилизовало нас и мы в начале хлебозаготовок допустили по некоторым районам юга (Джалал-Абад, Араван – Бура, Наукат) торговлю хлебом. Беседуя с Шахраем и Исакеевым о том, что план трудно выполнить, я сказал: «Лучше пускай нас снимут за невыполнение плана, чем за то, что мы довели республику до положения Казахстана».
— В своих записях Вы довольно резко оцениваете некоторых руководителей. Почему, на ваш взгляд, в управленческий аппарат попадали люди без твердых убеждений и профессиональных качеств?
— По-видимому, сейчас считается правильным иметь того, у кого нет и ослиной доли личного «я» и ни капли элементарной политической честности.
— Вам приходилось идти против большинства?
— Было закрытое заседание бюро ОК. Обсуждали в числе других вопросов и вопрос о финансировании из местного бюджета нужд общественных организаций, между тем бюджет дефицитен. На мои указания о том, что невозможно выделить более 50 тысяч рублей (а они требуют 100) Шубриков ответил тем, что «у нас сидят политически безграмотные люди на руководящих постах». В долгу оставаться было невозможно. Я предложил распустить СНК, снять Абдрахманова, составление бюджета поручить аппарату обкома и посадить в новый СНК людей, честно исполняющих роль приказчика. Схватка была горячая. Урюпин, нарком финансов, спасовал, и в конце я один был против всех. Было противно смотреть, когда люди, знающие состояние бюджета, вместо того, чтобы сказать правду, поддакивали «начальству». Растут кадры «честных» чиновников-подхалимов. Выиграет ли от этого партия и революция? Сомнительно.
— В дневниках Вы часто вспоминаете о простых людях.
— Принял несколько дехкан. Все они жалуются на тяжесть сельскохозяйственного налога. Действительно, переборщили. Те, которые в прошлом году платили 10, в этом году платят 100. Ненормально, но исправлять не в моих силах. Это вытекает из «дальнозоркого» руководства центра.
— Вам приходилось сталкиваться с абсурдными решениями?
— В СНК пришли киргизы с жалобой на неправильное вручение твердых заданий по сдаче хлеба. Они скотоводы. Заставить их продавать скот, чтобы от них получить хлеб,- это не только нецелесообразно, но и преступно.
— Вы часто размышляете о том, выдержите ли давление времени.
— Нервы играют, в душе больно, в голове туман. Прошлое – борьба, впереди – борьба. Выдержу ли? На крутых поворотах истории вываливаются многие из «тележки революции». Достаточно ли я крепкий седок, чтоб не вывалиться? О, как много нужно работать над собой, над работой, чтоб всегда быть на высоте положения и задач.
— В 29 лет Вы уже возглавляли правительство республики. Как это ощущалось?
— Мне сегодня исполнилось 29 лет. Годы бегут. Но мы живем не годами, а делами. Дни нашей жизни равны годам жизни людей прошлых и будущих эпох. В этом наше особое счастье.
— В своих дневниках Вы довольно критически оцениваете некоторые хозяйственные кампании того времени, в частности, планы по заготовке хлопка. Почему Вы считали такие директивы ошибочными?
— Джалал-Абад. Хлопка так и так 100 % не соберем. Это очевидно. Никакие приказы тут не помогут. Зато наверняка завербуем сторонников басмачества и сорвем посевную хлопка. Не знаю, какой частью своего тела думают наши руководители, но их директивы нельзя называть директивами дальновидных политиков. Об этих директивах создается такое впечатление, что мы собираемся жить только в этом году. Подворный обход, обезличивание оставшегося на полях хлопка, репрессия колхозников и т.д. – все это такие вещи, которые не укрепят нашего влияния на дехканство.
— В одной из записей Вы вспоминаете о резком разговоре с уполномоченными и районными работниками по поводу хлопковой кампании. Почему тогда пришлось выступить так жестко?
— Я напал на всех, т.е. на уполномоченных и на районных работников. Обвинил их во всех оппортунистических грехах. Трудно было выступить с утверждением, что хлопок есть, когда его нет или почти нет. Но это было необходимо… План невыполним, это очевидно.
— Местные работники предлагали Вам лично проверить ситуацию в дехканских хозяйствах, но Вы отказались. Почему?
— Нужно же оставить у дехкан надежду на то, что все эти художества творятся без ведома вышестоящей власти.
— Вы много размышляли о себе и о своем пути.
— Я не «рожденный человек», а созданный. Создал сам себя. Создал из ничего что-то сравнительно значительное, незаконченное.
Я пришел к революции из другого, враждебного революции лагеря. Пришел честно, но не вполне сознательно. Четырнадцать лет борьбы со своим прошлым и суровым настоящим сделали меня неплохим солдатом революции, но, видимо, эти годы борьбы не сделали меня законченным большевиком. Чем же объяснить иначе то, что я очень болезненно реагирую на всякие мелкие неудачи родного края.
Да! Трудно самому решить – кто я.
Балованный сын манапа, пастух, батрак, рядовой солдат красной гвардии и армии, организатор комсомола, организатор партячеек в аулах отсталой провинции и т.д. и т.п. и как заключительный аккорд – ПредСНК Киргизии и член Презид. ЦИК Союза. Этого я достиг упорной борьбой, борьбой трудной и одинокой. Никогда у меня не было сомнений в том, что у меня не хватит силы, чтоб продолжать борьбу. А вот теперь я усомнился в своей силе. В чем дело? Не знаю.
— В одной из записей Вы рассказываете, какое сильное впечатление на Вас произвел фильм «Хан-Тенгри».
— Родные и знакомые места. Места, где я провел невозвратимые годы детства, места, по которым я бежал в Китай в 1916 г. У подошвы перевала «Тюз Ашуу», в верховьях реки Иныльчек навсегда оставил родного брата, там же начал болеть отец. И я сейчас отчетливо помню всегда милое отца, красивое, серьезное, чуть с оттенком суровости лицо брата. Прошло с тех пор более 14 лет, а черты лица родных людей не забываются. Тогда, потеряв отца и брата в течение одной недели, оставшись без опоры и помощи, я не плакал, а вот сейчас, когда я вспоминаю о том времени – мне почему-то тяжело.
Жизнь — сложная игра. Ею играешь, но не можешь учесть ее неожиданных поворотов. А от этого получается, что жизнь играет тобой…
Вопросы задавал
Курманбек МАМБЕТОВ.