Диалог сквозь время с первым кыргызским профессором
Существуют имена, которые составляют становой хребет национальной культуры, и Касым Тыныстанов — одно из них. Его судьба — это зеркало целой эпохи: от трагедии Уркуна и надежд на просвещение народа до безжалостных жерновов политических репрессий. Именно он был одним из тех, кто этот сложный период заложил научные основы кыргызского языка, написал первые учебники, внёс значительный вклад в развитие культуры и системы образования. Он известен как первый кыргызский профессор, выдающийся лингвист, поэт и государственный деятель.
Данное интервью — очередная публикация в рамках рубрики «Время и люди», посвящённой выдающимся деятелям кыргызского народа, ушедшим из жизни (первый материал вышел под названием «Исповедь Юсупа Абдрахманова: о власти, судьбе народа и одиночестве», ознакомиться с ним можно на сайте газеты по ссылке: https://kyrgyztuusu.kg/archives/35219).
Обращаю внимание, что некоторые ответы на вопросы в этом интервью не являются дословными цитатами. Я попытался выстроить условный «диалог» с Касымом Тыныстановым, опираясь на его труды и письма, архивные материалы, а также воспоминания современников, стремясь максимально точно и без искажений передать его эпоху, мировоззрение и взгляды.
— Касым Тыныстанович, расскажите о своём детстве. Как у Вас пробудилась тяга к знаниям?
— Я родился 10 сентября 1901 года в селе Чырпыкты Чок-Тальской волости Пржевальского уезда Семиреченской области. Мой отец, Тыныстан Маркатаев, был крестьянином, но знал арабскую письменность. Он научил меня читать и писать, когда мне ещё не было семи лет. Именно от него я впервые понял, что знания открывают перед человеком целый новый мир.
Сначала я пытался поступить в русско-туземную школу, но не прошёл. Позднее мне удалось попасть в мусульманскую школу в Пржевальске (ныне Каракол), где обучение велось по новой методике на узбекском языке. После уроков приходилось подрабатывать, выполняя разные работы.
В 1915 году отец добился моего зачисления в интернат русско-туземной школы в Сазановке (ныне Ананьево), дав взятку заведующему. Программа школы была составлена известными российскими педагогами и общественными деятелями. Мы изучали русский язык, арифметику, географию, историю, иностранные языки и даже учились вести документацию на русском. Позднее я понял, что отец потратил целый годовой доход, чтобы дать мне шанс получить среднее образование. Это вложение стало прочной основой моего будущего пути в науке и педагогике, а любовь к знаниям осталась со мной на всю жизнь.
— Что из тех трагических событий навсегда осталось в Вашей памяти?
— Как складывалась Ваша учеба? Что было самым сложным в те годы?
— К сожалению, мне не удалось её закончить. Кыргызский народ перед Октябрьской революцией стоял на грани исчезновения как нация. Непосильная двойная эксплуатация беднейшей части населения, с одной стороны – местными баями, а с другой – российским империализмом, привели к выступлению народа в 1916 году, подавление которого вызвало массовое бегство коренного населения в соседний Китай.
— События 1916 года прервали Ваше обучение. Как они повлияли на Вашу судьбу?
— Начался Уркун, и наша семья была вынуждена бежать в Китай. Там, как и другие кыргызские беженцы, мы пережили множество лишений и опасностей. Вдали от родины, с тоской в сердце, кыргызы проливали горькие слёзы.
— Что Вы чувствовали, покидая родную землю?
— Переживания таких, как я, народ отразил в стихах…
— Арт жагымды карасам,
Агарып көлүм көрүнөт.
Ысык-Көл сени самасам,
Акылым санга бөлүнөт.
Алда бир орус төрөм ай!
Мен качан Ысык-Көлдү көрем ай!
Көт жагымды карасам,
Көгөрүп көлүм көрүнөт.
Ысык-Көл сени самасам
Көңүлүм санга бөлүнөт.
Алда бир орус төрөм ай!
Мен Ысык-Көлдү качан көрем ай!
Баратке мыйзам билбеген
Айла барбы кытайга,
Кыздарды сатып нан жедик,
Жарты буттан буудайга.
Алда бир орус төрөм ай!
Мен Ысык-Көлдү качан көрөм ай!
Когда оглядываюсь назад,
Вижу своё озеро, оно белеет.
Когда тоскую по Иссык-Кулю,
Мой разум разрывается на части.
Ах, русский господин!
Когда же я увижу Иссык-Куль?
Когда оглядываюсь назад,
Вижу озеро в синеве.
Когда тоскую по Иссык-Кулю,
Моя душа разрывается на части.
Ах, русский господин!
Когда же я увижу Иссык-Куль?
Нет спасения от китайца, который закон не знает,
Что же делать, как спастись?
Ели хлеб, продав девушек за полпуда пшеницы.
Ах, русский господин!
Когда же я увижу Иссык-Куль?
— Что из тех трагических событий навсегда осталось в Вашей памяти?
— Отвечу своим стихотворением, опубликованным еже в 20-е годы.
Каргыштын шамы жанганда,
Жазыксыз кандар тамганда.
Таяныч издеп тырмалап,
Жөө жалаң жолго салганда.
Долуланып солкулдап,
Алай дүлөй толкундап,
Узатып салган Ысык-Көл,
Зары эсимде Ала-Тоо!
Когда разгорался огонь проклятия,
Когда проливалась невинная кровь,
Ища опору, цепляясь из последних сил,
Мы босыми пешком пускались в дорогу.
Шли, шатаясь от изнеможения,
Озеро бушевало, штормило,
Иссык-Куль провожал нас в путь,
Ала-Тоо — в памяти, с неутихающей болью.
— Сколько времени Вам пришлось провести на чужбине? Как сложилась жизнь после возвращения?
— В окрестностях г. Кульджи батрачил у разных людей, прошел, как и все беженцы, через множество долгих и тяжких испытаний.
Только в 1918 году смог вернуться в Кыргызстан. Однако не сразу отправился в родное село Чырпыкты, а сначала на целый год остановился у своих родственников по материнской линии — в Тепке.
— Как Вы пришли к решению продолжить образование и отправиться в Ташкент?
— В 1919 году, при содействии своего дяди Садыбакаса Исмайылова, который в то время был уездным начальником милиции в Каракольском уезде, отправился учиться в Ташкент и поступил в Казахско-кыргызский институт народного просвещения: тогда мне было восемнадцать лет.
— Как годы учебы в Ташкенте повлияли на Ваше становление как поэта?
— В институте писал стихи на казахском языке и публиковал их в газетах «Ак жол», «Учкун», «Тилчи», «Өрүш», выходивших в то время в Ташкенте и Алма-Ате.
— Когда Вы впервые начали заниматься научной работой?
— XII съезд Советов Туркестанской Республики в январе 1924 года принял решение: «Для народов, не имеющих советских учебников и литературы,- кара-киргизов и таранчей — приступить к изданию учебников и учебных пособий на их родном языке». И я написал «Окуу китеби» («Родной язык») — первый учебник для начальных школ кыргызов.
— С какими трудностями Вы столкнулись при подготовке книги?
— Этот учебник мы написали специально для детей. Но чтобы писать для ребёнка, чтобы соответствовать внутреннему миру ребёнка, требуются большое мастерство. И необходимо преодолеть множество сложных условий Мы не можем сказать, что смогли выполнить их все. У нас не было достаточного опыта. Это во-первых.
Во-вторых, у нас не было ранее сложившейся литературы. Как бы ни говорили, что мы богаты народным творчеством, оно не было обработано, и подобрать что-нибудь подходящее для детей оказалось непросто. Кроме того, произведения наших поэтов не были систематизированы, и лучшие образцы было трудно выделить.
В-третьих, этот учебник был написан в спешке. Несмотря на собственные слабости, мы подготовили его всего за один месяц. Как говорится, “суть одна” — этот учебник создан не от избытка знаний, а по необходимости.
Одним словом, помня, что “лучше что-то, чем ничего”, мы решили поддержать нашу школу, которая оставалась без учебных пособий. Как говорится, “дорога выпрямляется в пути” — так и мы со временем приведём в порядок наши учебные материалы.
— В 1925 году Вы выступили на первом съезде учителей Кыргызстана. В чем заключалась основная идея Вашего доклада?
— Мои предложения вошли в резолюцию съезда: «Современность — это эпоха культуры, эпоха соревнования. Чтобы быстрее достичь культуры, чтобы скорее стать культурным народом, необходимо стремиться к облегчению во всех делах. Основа культуры — литература и печать. Используемая нами сейчас арабская письменность во многом препятствует развитию культуры. В связи с этим первый областной съезд учителей считает крайне необходимым заменить используемую кыргызами арабскую графику на латиницу, которая облегчит путь к культуре. Следует уже сейчас публиковать латинский алфавит на страницах газет и знакомить с ним народ. В газетах необходимо регулярно размещать короткие сообщения и стихи, написанные латиницей».
— Идея о переходе на латиницу, как понимаю, многими не сразу была принята не сразу и не сразу поддержана. Особенно влиятельными представителями духовенства, так как ислам, прежде всего опирался на арабскую графику.
— 20 июня 1925 года в газете «Эркин Тоо» вышла моя статья «Почему мы переходим на латиницу?». Там подробно, детально объяснил необходимость реформы: «Каждый ученик должен хорошо понимать: наша цель при переходе на латиницу не в том, чтобы уничтожить традиционные ценности Востока или стать «латинянином» или французом. Наша цель — облегчить письменность, создать собственную литературу и культуру. Мы хотим писать слева направо не для того, чтобы подражать чужим народам, а чтобы собрать национальную литературу и национальную культуру лёгким и прямым путём и через это сделать их технически совершеннее.
Были объективные реформы письменности. Одна причина заключалась в «неудобствах» старого алфавита: в нем были 82 буквы, каждая буква имела 4 формы написания, что создавало сплошную пестроту письменности и загромождало типографию. Большое время – не меньше трех месяцев — затрачивалось на обучение арабской грамоте. К тому же грамотное население на старом алфавите составляло ничтожную цифру – около 2 %, что позволяет при немедленном реформировании алфавита предотвратить обучение остальных 98 % населения арабскому алфавиту.
— В 1926 году на съезде тюркологов в Баку Вы представили собственный проект латинского алфавита. Какое значение Вы придавали этому шагу?
— Долгое время тюркские народы, несмотря на общую этническую историю и язык в силу исторических процессов были отдалены друг от друга. По экономическим, культурным и политическим причинам им приходилось общаться, соприкасаться с другими народами. Чтобы избежать дальнейшей ошибки, нужно было выработать и принять новый единый алфавит, что у каждого народа является главным остовом культуры. В данном случае речь идет о замене арабской письменности латинским алфавитом. Я считал, что для того, чтобы тюркские народы в Советском Союзе могли читать литературу друг друга, перенимать образцы из другой культуры и сблизить свои языки, буквы нового латинского алфавита должны быть одинаковыми для всех тюркских племён.
— Через месяц Вас назначили редактором газеты «Эркин-Тоо».
— К сожалению, работать с коллективом пришлось недолго. Буквально через два месяца меня перевели на другую должность — председателя научной комиссии областного отдела народного просвещения. А с момента образования Кыргызской автономной республики я уже занимал должность комиссара народного просвещения республики.
— В 1926 году у кыргызского народа не было ни одного литературного или политического журнала. А молодые учители, обучавшие детей в кыргызских школах, нуждались в педагогическом издании, а кыргызские поэты и писатели — в литературно-художественном журнале. Однако на издание такого журнала в казне правительства не хватало средств. И Вы, вместе с Торокулом Айтматовым выступили с инициативой собрать деньги среди кыргызской интеллигенции, чтобы на эти средства выпустить литературно-педагогический журнал, сами внесли по десять сомов (они равнялись стоимости трех овец) и через газету «Эркин-Тоо» призвали читателей оказать помощь.
— Под этим призывом подписались я, Торокул Айтматов, Касым Тыныстанов, Акмат Байышев, старый учитель Турусбеков и он был опубликован в 113-м номере газеты «Эркин-Тоо» от 7 апреля 1926 года под заголовком «Продвинем нашу печать!». Первым на этот призыв откликнулся председатель союза «Кошчу» Нуркул Кулназаров; он внес десять сомов и в 115-м номере «Эркин-Тоо» от 12 апреля призвал к участию 29 своих товарищей. В 116-м номере «Эркин-Тоо» от 14 апреля 1926 года вызов приняли Карач уулу, Майрык уулу, Тюлекабыл уулу и Калпак уулу, которые, в свою очередь, призвали еще 30 человек из своего окружения. Таким образом, передавая эстафету друг другу, к маю 1926–1927 годов от народа была собрана значительная сумма денег. На эти средства в мае 1928 года вышел в свет первый номер журнала под названием «Жаңы маданият жолунда» («На пути к новой культуре»).
В передовой статье первого номера журнала я писал: «Наша культура должна стать новой культурой. Её новизна заключается в том, что наша культура будет основываться на требованиях трудящихся (бедняков-батраков). Наша культура в будущем станет культурой всего человечества. Мы не собираемся полностью отбрасывать всё культурное наследие прошлого. Мы возьмем из старой культуры то, что нам необходимо, наполним это содержанием, отвечающим нашим классовым интересам, и сделаем своим, а непригодное — отсеем. Иными словами, мы совершим революцию в сфере культуры».
— Вы стали блестящим лингвистом, великолепно проявили себя в литературном творчестве. Никогда не сомневались в выборе своего пути?
— От того, что в молодости мы не понимали до конца значения технических наук и не взяли их поводья в свои руки, мы ушли в гуманитарную сферу. Эх, если бы с детских лет мы последовали за математикой и физикой, то, совершив какое-нибудь великое дело мирового значения, стали бы учениками Эйнштейна.
— Вам неоднократно приходилось сталкиваться с критикой. Вас обвиняли в протаскивании “бай-манапской идеологии” из-за публикации в учебнике “Наш родной язык” поговорки “Ороодо даның болсо, короодо малың болот” (“зерно в закроме — скот во дворе”): искаженный ее перевод “Зерно в яме — скот в загоне” оценивали как призыв прятать зерно и саботаж продразвёрстки. Но настоящая черная полоса в Вашей жизни началась, кажется, после постановки в театре Вашей пьесы «Академические вечера».
— Пьесу писал в 1931 – 1932 годах. Она состоит из трех частей, точнее, из трех пьес. В “Академических вечерах” я намечал три основные задачи: показать в художественной форме абсолютную верность материалистического взгляда на искусство как важнейшего оружия в борьбе классов; ознакомить трудящихся с основными моментами исторического развития классовой борьбы в кыргызском обществе, хотя бы в грубых штрихах; организовать трудящихся вокруг вопроса пролетарского искусства как важнейшего оружия пролетариата в борьбе за социализм. «Вечера» были литературно-историческими и охватывали в целом три исторических периода: феодализм, торговый капитализм и социализм. Как видите, намеченное в таком объеме было грандиозным как по масштабу, так и по своим целям и устремлениям.
— В Вашем произведении, однако, усмотрели “контрреволюционные, националистические вылазки”, подрывающие авторитет не только местных партийных органов, но и в целом советского государства. На партконференции Вы сами выступили чуть ли не с покаянной речью.
— Я сказал, что мой политический путь был неодинаков. Мой путь менялся, был зигзагами. Находясь в рядах партии и в большом доверии у партии, занимал ответственные, руководящие посты. Я натворил громаднейшие политические ошибки в своей работе.
— Позже Вы написали письмо Максиму Горькому. Зачем Вам было важно его мнение?
— Я хотел оценить свои возможности на литературном поприще.
— И все?
— Я еще написал: «Рассматривается вопрос о моем пребывании в рядах ВКП(б), я уже изгнан из рядов писательской организации. Эти обстоятельства в условиях культурной отсталой Киргизии поставили меня объективно в такие рамки, в которых я морально лишен возможности успешно вести борьбу за пролетарскую культуру, как вел раньше. Скажу честно, по-большевистски, что я до сего времени не могу уяснить себе то, в чем конкретно выразились в данном произведении мои преступления перед пролетариатом, за которые так крепко осудили меня. А этот момент не дает мне как молодому художнику возможности гарантировать дальнейший рост своей творческой работы от политических ошибок”.
— 1 августа 1937-го года, после пятилетней травли, Вас арестовали сотрудники НКВД, на следующий же день исключили из партии на внеочередном собрании партийной организации Наркомпросса. В протоколе собрания, в частности, сказано: ‘Его терпели на работе, потому что он считался лучшим знатоком киргизского языка, и считали, что его совершенно некем заменить, но мы теперь вполне можем заменить его преданными товарищами». Вы знаете, из книжных магазинов и библиотек страны были изъяты все Ваши научные труды, а в типографиях уничтожены уже набранные для печати Ваши книги и учебники?
— Я предчувствовал роковой исход. Из тюремной камеры я передавал письмо (надеюсь, оно дошло до моих товарищей): «Мои учебники нельзя издавать под моим именем. Но они полезны для народа. Пусть обучение нашей молодежи морфологии и синтаксису не прерывается. Пока кто-то другой не напишет и не издаст новый учебник, я отказываюсь от своих авторских прав и даю разрешение на их использование».
— 6 ноября 1938 г., за полночь, в 00 ч. 55 м., состоялось закрытое судебное заседание Выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР. Председательствовал на суде бригвоенюрист — Алексеев, члены: бригвоенюрист Зайцев, военюрист 1-го ранга Болдырев и секретарь — военный юрист 1-го ранга Батнер. В зале находились лишь судьи да обвиняемый, свидетелей не вызывали. Батнером было оглашено оглашено обвинительное заключение, накануне составленное следователем Машниным, и приведены выдержки из показаний 9-ти свидетелей. Затем, через 30 минут, Военная коллегия Верховного суда Союза СССР огласила приговор: «Признавая Тыныстанова виновным в совершении преступлений, предусмотренных д.д. 58-2, 58-7, 58-8 и 58-11 УК РСФСР, Военная коллегия Верховного суда Союза СССР, руководствуясь ст.ст. 319 и 320 УПК РСФСР, ПРИГОВОРИЛА: «Тыныстанова К. к высшей мере уголовного наказания расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества». Внизу документа указано: «Приговор на основании постановления ЦИК СССР от 1 / 12-34 подлежит немедленному исполнению”. Через много лет станет известно, что данный состав суда вынес смертные приговоры всем другим заключенным, чьи дела рассматривались в этот день. Среди них были Юсуп Абдрахманов, И.Айдарбеков, Баялы Исакеев, С. Чонбашев, Э. Эсенаманов и другие видные руководители Кыргызстана, ныне захороненные на Чон-Ташском Мемориальном комплексе жертв сталинских репрессий.
— Бала=чакама, элиме айтып койгула, мен акмын! Мен үчүн алар баштарын жерге салбасын. Акыры түбү чындыктын көзү табылаар, аны аман калган эл билээр.
Передайте моим детям и моему народу: я невиновен. Пусть из-за меня они не склоняют головы. Когда-нибудь истина выйдет на свет, об этом узнает уцелевший народ.
Вопросы задавал
Курманбек МАМБЕТОВ.
Справка «Кыргыз Туусу»
Касым Тыныстанов был расстрелян 6 ноября 1938 года в возрасте 37 лет. В течение двух десятилетий его имя было предано забвению, а научные труды находились под строжайшим запретом.
Процесс возвращения честного имени ученого начался лишь в период «оттепели». В 1957 году решением Военной коллегии Верховного суда СССР Касым Тыныстанов был посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления. Однако полное восстановление его творческого наследия и признание его выдающегося вклада в тюркологию и кыргызскую филологию произошло только в 1988 году.
Сегодня Касым Тыныстанов официально признан одним из основоположников кыргызской письменности и науки. Его имя носят Иссык-Кульский государственный университет, школы и улицы городов Кыргызстана, а его портрет запечатлен на национальной валюте страны. Предсказание ученого сбылось: истина вышла на свет.